"Артем рано почувствовал себя частью целого"

Вопрос: Когда вы вспоминаете Артема, что приходит вам на ум?

Ответ: Всплывает сразу вся наша жизнь. Она ведь разделилась на две части: когда он был жив и когда его не стало. Глаза вспоминаются, улыбка. Но «вспоминается» не то слово, это все время во мне. Что бы я ни делал, Артем присутствует всегда, даже во сне. Я разговариваю с ним, когда прихожу на могилку, прошу у него советов, когда бываю дома, в кабинете, где висят его портреты. Это не сумасбродство и не мистика. Я уверен, что он поддерживает меня. Для меня его поддержка необходима. То же самое говорит и моя жена.

А если рассказывать о каком-то конкретном эпизоде, то вспоминается, как однажды на даче он, маленький, прибежал ко мне. Мы жили на Пахре, в писательском поселке. Напротив нас жил Сергей Антонов, известный писатель, «Дело было в Пенькове» его вещь. И вот пятилетний Артем входит, грызет яблоко и говорит: папа, а почему все говорят, что антоновские яблоки самые лучшие? А у Семенова тоже хорошие. Или еще эпизод: мы в первый раз прилетели в Нью-Йорк, это было в 1966 году. Артему пять с небольшим. В аэропорте имени Джона Кеннеди огромное количество людей, разноцветных, разноязыких, суматошных. Такого он еще не видел и спрашивает: папа, а сколько всего людей на Земле? Тогда было миллиарда 3,5. И я говорю: 3,5 миллиарда. Он: а это много? Отвечаю: много. Артем подумал-подумал: пап, а меня посчитали?

Он рано почувствовал себя частью целого, он считался с этим целым и хотел, чтобы считались и с ним.

в: Детство Артема отличалось от детства обычного советского школьника. Он довольно долго прожил с вами в Америке. Это как-нибудь повлияло на него?

о: Мы жили в Нью-Йорке во время Вьетнамской войны, начиная с 1966 и до 1972 года. Конечно, о войне было много разговоров, очень активным было антивоенное движение, и я таскал детей на все демонстрации. Моя дочь Мариша до сих пор смеется, что я вел среди них политическую работу. Но я просто хотел, чтобы они видели Америку всякую, не только благополучную. Даже в Гарлем с ними ездил. Так вот, в Нью-Йорке на Тайм-свер в течение трех-четырех лет каждую субботу и воскресенье выходили человек шесть-семь. Они стояли с утра до вечера с плакатом, на котором было написано «Остановим войну во Вьетнаме». Как-то мы с Темой подошли к одному из них, и я спросил: неужели вы думаете, что этим плакатом можете что-то изменить? А он ответил: я хожу сюда каждую неделю не для того, чтобы изменить кого-то, а для того, чтобы им не удалось изменить меня. Мы говорили по-английски, Темка переспросил, что этот человек сказал. Я перевел. И эти слова произвели на него колоссальное впечатление. Я водил детей и на фашистские демонстрации, чтобы они видели разных людей. Артем привыкал к многообразию мира, и пребывание в штатах было для него, если хотите, школой гражданского общества.

"Фамилия мешала ему на первом этапе"

в: Когда Артем выбрал профессию журналиста, вы не возражали?

о: Нет. Поскольку свои комментарии я передавал раза два в неделю по телефону, то Артем, бедняга, слышал все, что я диктую, и журналистика проникла в его нутро довольно рано. Но еще большую роль в воспитании Артема сыграли мои друзья. На даче мы жили по соседству с Константином Симоновым, Гришей Баклановым, Юрием Бондаревым, тем же Сергеем Антоновым, чьи яблоки не обязательно лучшие, Романом Карменом, кинорежиссером, документалистом. Мы очень дружили. Помню, Симонов приходил, говорил, "ну что, старик-Боровик, сколько страничек сегодня написал?" Все они были на фронте, все они были настоящими писателями, очень взыскательными к работе друг друга. Артем запоем читал их книги. Поэтому только начиная свою журналистику, он подходил к тому, что писал, как литератор. Его интересовала душа человека, его мысли.

в: Артем успел реализоваться как писатель?

о: Не успел. Он мечтал написать книгу обо всем, что видел. Но уже в другой форме, художественную. Когда Булат Окуджава прочел его первую книжку, то позвонил мне и сказал: «Генрих, я тебя поздравляю, твой парень настоящий писатель». А когда вышла вторая книжка, "Спрятанная война", Юрий Нагибин по собственной инициативе, ничего не говоря мне, написал Артему рекомендацию в Союз писателей.  И тут началась такая возня! Людей стали обзванивать, чтоб они не голосовали за Тему. Думаю, во-первых, просто из зависти. А во-вторых, война в Афганистане, любимая мозоль. Мол, как же так, ведь это святая война! А она была не святой. Мы ее вели по-идиотски, и повторили, кстати, все ошибки, которые американцы совершили во Вьетнаме. Главный просчет -- взвалили войну на себя. А ведь еще Брежнев, вводя туда войска, сказал, что мы там только три месяца постоим гарнизонами. Но не получилось, началась настоящая война, и вот об этом Артем писал. Когда он напечатал свои очерки в "Огоньке", было много восторгов. Но не меньше и зловредных нападок. Помню, мне звонили и шипели: убери своего щенка с телевидения, иначе тебе не поздоровится…

в: Значит, знаменитая фамилия не очень-то помогала ему в работе?

о: На первом этапе мешала, потому что сынков и дочек не любят брать на работу. Если сынок идет в чиновничью работу, то там фамилия помогает: он может протирать штаны, а фамилия будет двигать его по карьерной лестнице. А в журналистике это невозможно. У Артема даже было что-то вроде комплекса. Он сказал мне как-то: ну, батяня, не повезло мне с тобой -- что бы я ни сделал, ни придумал, ни написал, все говорят, ну, конечно, ему отец помогает, у всех ногой дверь открывает... А я ему ответил: Темочка, придет время, когда будут говорить: смотрите, вон идет отец самого Боровика. Он смеялся... Вчера я был в Манеже, на выставке меда. Меня узнавали, один человек подошел и спросил очень ласково: вы папа Артема?

"После Афганистана он пришел к вере"

в: Можно сказать, что Афганистан стал такой же вехой в жизни Артема, как Вьетнам в вашей?

о: Да, конечно. Когда Артем собрался в Афганистан, мы договорились, что маме говорить об этом не будем. Он добился приема у Ахромеева, начальника генштаба, и попросил официального разрешения для участия в боевых операциях. Он не хотел писать с чужих слов. Тот спросил, а отец знает? Артем сказал, да, конечно. А сам мне ни-че-го не сказал. Когда выводили войска из Афганистана, Артем очень хотел пойти на Саланг, самое опасное направление, где на нас могли напасть, как оно потом, кстати, и случилось. И военные, а они к нему очень хорошо относились, решили его не пускать. Они за него очень тряслись -- и так уже слишком много он нарисковался: и в засаде был, и в разведку ходил, невооруженный причем, и десантировался.

в: С парашютом прыгал?

о: Нет, вру. Вертолет спускался, и они прыгали. Но это все равно десант. Он был… нет, слово «был» не хочется говорить… Он обаятельный человек очень. У него было очень много друзей, и среди военных тоже. В общем, военные его на Саланг не пускали. Тогда Тема пошел к Юрию Воронцову, моему сокурснику, который был в Афганистане послом, и попросил его помочь. Тот позвонил мне, говорит, будет, как ты скажешь. А разве я имею право не пускать Артема? Ведь вся моя журналистская жизнь -- это горячие точки. По приезде из Соединенных Штатов мы решили новый 1972 год встретить по-настоящему: всей семьей, с самыми близкими. И вдруг началась знаменитая рождественская бомбардировка Ханоя и Северного Вьетнама американцами. И я решил, что мне надо туда. Тогда мне даже из ЦК звонили, отговаривали. Но я столько писал о Вьетнамской войне из Америки, что должен был посмотреть на нее "с другого берега". Я настоял и летел в самолете, где кроме меня были только два военных хирурга. Я видел эту бомбардировку, это страшная вещь. Улетая, я забрал из дома елочку. Сказал ребятам: купите себе еще одну завтра, ладно? Во Вьетнаме же нет елок, и людям в посольстве будет приятно. Все эти штуки Тема наматывал на свой еще не проросший ус.

в: И рвался в бой, как папа и его друзья?

о: Он считал своим долгом там побывать. В Афганистане он был раза четыре.

в: Тяжело Артем приходил в себя после этих командировок?

о: Он столько насмотрелся там смерти, причем, случайной, непредсказуемой. Этот вопрос -- почему я остался жив, а он упал? -- не давал покоя. После Афгана Артем пришел к вере, крестился. Свои очерки он писал по ночам. Перед тем, как сесть за письменный стол, слушал реквием Моцарта.

"Мы предупредим папочку, чтобы он не летел этим самолетом"

в: Вы открывали для советских людей мир, который они сами посмотреть не могли. Артем продолжил ваше дело: воспользовавшись свободой, которую дала перестройка, рассказывал правду об Афганистане, Америке. В ваших судьбах столько пересечений...

о: Артем очень любил Михаила Сергеевича, и без горбачевской перестройки его журналистика была бы невозможна. Но он воспользовался свободой по-умному, без хулиганства, ответственно. А пересечений, действительно, много. Когда Артем привез первые очерки из Афганистана, то главный редактор потребовал, чтобы он изменил акценты, кое-что переписал. Тогда Артем забрал очерки и понес их в "Огонек" Виталию Коротичу, который их сразу напечатал. В "Огоньке" когда-то начинал я, так что он ему родной журнал. Однажды Тема пришел ко мне и говорит: батяня, когда ты выпустил первую книжку, сколько тебе было лет? Я отвечаю: в 1956 году, в 27 лет. Он: где? Я говорю: в "Библиотеке "Огонек". И Тема показывает мне свою первую книжку, тоже выпущенную "Библиотекой "Огонек", тоже в 27 лет. И самое удивительное, что даже номер книжки у нас совпал -- 45.

в: Артем заложил основы расследовательской журналистики в нашей стране. Но у меня сложилось впечатление, что бунтарем, ниспровергателем он не был.

о: Нет, нет. Он был разумным человеком. Он не был против власти, он был против глупости во власти, коррупции во власти, преступлений власти. В этом и есть миссия журналистики. В Америке ее называют «сторожевой пес». Но сам он был выше чисто журналистских вещей. Задумывал написать «Сагу о Боровиках». У нас ведь очень замысловатое генеалогическое дерево, с множеством всяких ответвлений. Мама моя была из Казани, хотя чисто русская, бабушка из крепостных, а дед купец.

в: Вы свою родословную знаете далеко назад?

о: Не очень, до прадедов. Но у меня уже и правнук есть. От Вани, сына Мариши. Ему годик и 3 месяца. Там такая штука: по крещению он Дмитрий, а в быту Эрнест. Я им говорю: ребята, вы с ума сошли, вам Генриха недостаточно? А они: ну, как же, как Хемингуэй! Для Артема Хемингуэй был кумиром. Еще и потому, что папа с ним рыбачил.

в: Расскажите про сыновей Артема: Максимилиана и Кристиана.

о: Максимилиану сейчас 13, Кристиану 10. Они уже задумываются, кем станут: и журналистами уже были, и космонавтами, и пожарными. Но как-то Максик позвонил моей жене и сказал: Галюша, мы наконец-то решили, кем будем. Хакерами. Она чуть в обморок не упала, как же так, бандюгами вы что ли будете? А он отвечает: нет, мы научимся взламывать время, вернемся в 2000 год и предупредим папочку, чтобы он не летел этим самолетом. Вот такие ребята.

в: Когда вы поняли, что у вас необыкновенный сын?

о: Я понимал, что он очень талантливый парень, что у него необыкновенный характер: честный, добролюбивый, обаятельный. Такие вещи, как отзывы Окуджавы или Юры Нагибина, дорогого стоят. Но я не представлял, как его любят, сколько людей были  потрясены его гибелью. Мы до сих пор получаем письма, стихи. Бывает, идешь по улице, и кто-нибудь подойдет, прикоснется к рукаву, скажет, держитесь. Значит, он был очень нужен. У него есть две фразы, которые мы часто цитируем: "это моя страна и молчать я не буду" и "если журналист смог сказать правду, его жизнь не прошла зря". Это не просто красивые фразы, он действительно так чувствовал.

Холдинг "Совершенно секретно" стал его самой горячей точкой

в: Артем пошел по вашим стопам, а потом получилось так, что вам пришлось продолжать его дело и возглавить "Фонд имени Артема Боровика".

о: Артем хотел создать фонд, чтобы помогать тем, кто занимается расследованием. Но, к несчастью, это удалось только нам. Нам очень помогает правительство Москвы. По понятным вам причинам олигархи на расследовательскую журналистику не сильно жаждут тратиться. Наш ежегодный премиальный фонд около 50 тысяч долларов. В первое время мы давали две главные премии по 10 тысяч, а остальные премии по одной-две. Для периферии, особенно лет семь-десять назад, это очень внушительная сумма. Но потом мы решили, что будем давать четыре главных премии по 5 тысяч, а дипломы по тысяче или две. Все зависит от того, сколько наберется денег. Хороших работ очень много, но читать это невыносимо трудно. Не потому что плохо написано, а потому что в душе все переворачивается.

в: Как вы думаете, мог бы Артем в чем-то упрекнуть нас сегодня?

о: Журналистов упрекать бессмысленно, сегодня очень много честных, безрассудно отважных журналистов. Кстати, много женщин. Другое дело, что даже после самых громких публикаций ничего не меняется. В своем последнем интервью Дмитрию Диброву Артем говорил с горечью, что "антигерои", о которых они писали, не то, что остаются на своих постах, а иногда даже идут на повышение. На той передаче на пейджер пришел знаменитый вопрос: если вы такой честный, то почему вы до сих пор живы? И через двое суток его не стало.

в: Можно сказать, что в какой-то момент в его судьбе что-то пошло не так?

о: Место руководителя холдинга «Совершенно секретно» оказалось его самой горячей точкой. Тут у него врагов, причем, смертельных, набралось столько... И звонки с угрозами были. Он никогда нам не рассказывал об этом, просто мы видели, что охрана у него опять увеличилась. Иногда нам что-то рассказывали ребята, которые работали с ним в «Совсекретно», а он всегда отшучивался. Один из врагов Артема сказал: я этого человека уничтожу. Я это знаю точно, потому что были свидетели. Конечно, это не доказательство для возбуждения уголовного дела, но это говорит об атмосфере, в которой Артему приходилось жить и работать. Он был достаточно мужественный, как кстати, и все, кто его окружал, чтобы не бояться и поднимать знамя справедливости, расследования над самыми богатыми, влиятельными людьми, которые, естественно, сразу же становились его врагами. Я не знаю ни одного человека, который сказал бы, что верит, что авиакатастрофа была случайностью, но доказать это пока что никакой возможности нет. Артем много летал на самолетах и всегда крестился перед взлетом и посадкой, что-то, наверное, он предчувствовал…

в: Время лечит?

о: Нет, абсолютно. Что вы! Наоборот. Я поначалу относился к тому, что произошло, как к роковой случайности: это произошло, ничего не изменишь! Я ведь тоже видел много смертей. Много. Я побывал на всех революциях второй половины XX века и в большинстве горячих точек тоже. Но только через некоторое время пришло понимание, что отсутствие в нашей жизни Артема -- это навсегда. А тогда казалось, что он, скажем, в командировке. Артем ведь часто ездил в командировки. Я так и жену уговаривал, а потом… Это страшно, страшнее потери детей ничего нет.

Дорогие друзья!