|
Главная » 2009 » Март » 11
Гости: Генрих Боровик
Ведущие: Лев Гулько,
Ольга Журавлева
Передача: Разворот
О.ЖУРАВЛЕВА: В Москве 15:35, дневной Разворот ведут Лев Гулько. Л.ГУЛЬКО: И Ольга Журавлева. О.ЖУРАВЛЕВА: Да. И у нас в гостях Генрих Боровик, журналист, публицист и писатель, как и было обещано. Генрих Аверьянович, добрый день. Г.БОРОВИК: Добрый день. Л.ГУЛЬКО: Здравствуйте. Собрались мы сегодня по поводу 9-летия со дня гибели Артема Боровика. Вы знаете, я бы, если позволите, начал с наших радиослушателей, которые на наш сайт прислали некие свои мысли. Причем из Канады, Карелии, Тюмень – вот, просто человек пишет, что «Россия». Из Латвии, и опять из России. Г.БОРОВИК: Хорошая география, да. Л.ГУЛЬКО: Да. «Здравствуйте. Хотелось бы выразить признательность Генриху Боровику, его супруге за то, что воспитали такого прекрасного сына. Мы с ним одного поколения. Я горжусь, что среди нас были такие как Артем – честные, бескомпромиссные, профессиональные», - это Ирина Габитова. Я потом задам – там у нее есть вопрос еще, я просто сначала так. «Светлая память Артему, - Георгий, безработный из Карелии. – Его творчество на сегодня – лучшее из российской журналистики. Очень храбрый, добрый был человек». У него свой вопрос есть. Гульнара, домохозяйка из Тюмени: «Уважаемый Генрих Аверьянович, прошли годы, но память об Артеме живет. Артема очень не хватает в сегодняшнее время с его мужественной, принципиальной позицией – таких журналистов как Артем очень мало. Дай Бог вам и вашей супруге здоровья и сил». Виктор Самохвалов, художник из России: «Спасибо за Артема». Андрей Кармин, бизнесмен из Латвии, из Риги: «Примите самые глубокие соболезнования. Его помнят многие, а мне запомнился по блестящим репортажам об армии из Соединенных Штатов Америки». Ну, и, так сказать, у Андрея из Латвии есть свой вопрос. И, наконец, то, что я выбрал – Любовь Иванова, переводчик из России: «Помним, скорбим. Прошло 9 лет, а боль в сердце за гибель Артема не утихает. Нам его так не хватает». Г.БОРОВИК: Спасибо большое. Спасибо. Я тут один, без супруги, но имею, конечно, право говорить от нас обоих. Спасибо всем, кто помнит Артема, спасибо всем, кто пытается поддержать нас в нашем горе, которое, конечно, не утихает. Когда говорят, что время лечит – да, где-то лечит, а в этом – нет, нет никакого лечения, есть просто углубление горя и углубление понимания потери. Иногда, знаете, подходит человек на улице. Я его не знаю, он, видимо, знает меня в лицо из-за телевизора, и говорит – возьмет там за локоть, пожмет и скажет: «Держитесь, мы с вами» - вот, что-то в этом роде. И вот сейчас я слышу ваши... вы цитируете наших слушателей. И, вы знаете, без этого мы бы просто, честно говоря, не могли бы жить. Спасибо вам всем огромное. Просто огромное спасибо. Извините, что я начинаю с этой печальной ноты, но, а уж куда деваться. Л.ГУЛЬКО: Генрих Аверьянович, я хотел задать вам вопрос. Я понимаю, что, в общем, время не лечит, но, понимаете, тем не менее, как сложно ответить на него, поэтому заранее простите меня: «Каким вы вспоминаете Артема?» Вот, каким? Потому что, я не знаю, может быть, тогда это было очень близко – это было одно, сейчас это, может быть, немножко другое. Г.БОРОВИК: Вы знаете, я его воспринимаю целиком. Вот, и Галя, моя жена, и дочь Мариша, ну, еще у нас есть 2 внука от него. Л.ГУЛЬКО: Там есть вопросы про внуков. Г.БОРОВИК: Да, хорошо. Ну вот, я его воспринимаю целиком, всего – начиная с самых-самых детских лет и кончая последними днями, когда я его видел. И к этому еще прибавилось ощущение, очень важное для меня его огромной популярности – я и раньше знал, что она огромна, но не представлял себе такой – и огромной поддержки, которую ему, его работе оказывают люди, совершенно ни ему, ни мне не знакомые. Сказать, что это большая потеря – это ничего не сказать. Вот еще раз хочу сказать. Ну, конечно, вспоминаются самые разные случаи из его жизни, нашей жизни. Мелкие, но которые я не могу даже не рассказать. Ну, скажем, мы когда прилетели в первый раз в Нью-Йорк – это был 1966-й год, ему было еще 5 лет. И он на аэродроме – я прилетел работать от «Литературной газеты» и агентства печати «Новости» – на аэродроме он увидел огромное количество людей, это аэропорт Кеннеди, разного цвета кожи, говорящих на разных языках. Он подошел ко мне с такими широкими глазами раскрытыми и говорит: «Папа, а сколько всего людей на земле?» Тогда это было, по-моему, 3,5 миллиарда, и я ему сказал, что 3,5 миллиарда. Он так задумался, потом поднял на меня – у него огромные глаза, он весь в маму – поднял огромные глаза и говорит: «Папа, а меня посчитали?» (все смеются) О.ЖУРАВЛЕВА: Это какой-то очень журналистский подход, сразу же сделать какие-то глобальные выводы. Г.БОРОВИК: Нет-нет-нет. Ну это, может быть, я делаю глобальный вывод, но действительно он, понимаете, он хотел быть частью людей, частью человечества, и он хотел знать, а его посчитали в этих 3,5 миллиардах? И мне кажется, что ... Читать дальше » |
Очерк Артема Боровика
“МИГ” в жизни
С борта боевого истребителя
А в четыре утра дождь пошел на убыль. Подняв воротник куртки, я вышел из приземистого коттеджика, в котором провел бессонную ночь в обнимку с кондиционером, монотонно перегонявшим внутрь теплый ночной воздух. Он был настоян на незнакомых запахах афганских трав и чуть сладковат от паров отработанного авиационного топлива.
Рассвет занимался вяло, точно сырые поленья вчерашнего костра. На западе призрачно и бесшумно искрами мелькали трассирующие пули. Время от времени раздавался астматический кашель крупнокалиберной пушки.
По взлетно-посадочной полосе, усеянной розоватыми от зари лужами, бежал расхлябанной трусцой лопоухий пес. Взревевший под сотню децибелов истребитель, что стоял неподалеку в ряду других машин, не произвел, судя по всему, на него впечатления.
Дождевые струи, попадая в зону раскаленных выхлопов самолета, испарялись, так и не коснувшись земли.
Крохотная точка, показавшаяся на противоположном конце аэродрома, выросла в зеленый “уазик”, из которого на ходу спрыгнул крепко сбитый человек с защитным шлемом под мышкой и кислородной маской в руке. Это командир эскадрильи истребителей подполковник Карлов. Я бы не дал ему больше тридцати, если бы не совершенно седые волосы и выцветшие — то ли от яростного афганского солнца, то ли от всего здесь перевиденного — глаза. Странное, хотя и часто тут встречающееся, сочетание молодости и ее отсутствия. Она как бы выпита из человека. Своим очень тихим и спокойным голосом он сказал:
— Слетай-ка вмиг к доктору: через десять минут пойдем на “четверке”. Афганцы просят их поддержать. Они зажаты в Ишкамиша двумя бандами. А к тем, по данным разведки, ползет подкрепление — караван с оружием. По нему и надо ударить. Давай, жду здесь. — И Евгений Григорьевич повернулся к улыбчивому, небольшого росточка механику, вытиравшему рукавом синего комбинезона сильно забрызганное дождем и веснушками лицо.
Единственный на всю эскадрилью доктор майор Божко, покритиковав себе в усы мое пониженное от жары давление, протянул крохотный пластмассовый наперсточек с пенящейся, взрывоопасной, как он сказал, смесью из глюкозы, аскорбинки и чего-то еще:
— Через минуту давление будет истребительное. Вкусно?
— Отвратительно.
— Тело военного летчика, — доктор назидательно поднял палец, — ему не принадлежит. Оно — средство выполнения боевой задачи и потому обязано функционировать четко, без сбоев. Как бортовой прибор. В противном случае оно работает на врага.
В соседней комнате, предназначенной для отдыха тех, кто уже “отбомбился”, стоит самодельный бильярдный стол. В момент взлета и посадки “МиГов” играть на нем могут лишь истинные асы: шары, точно зубы в январский колотун, отбивают мелкую дробь. Доктор выбирает из груды защитных шлемов, лежащих на соседнем столе, подходящий мне по размеру, достает кислородную маску, шлемофон и еще целый ворох аппаратуры, которую приходится надевать, уже влезая в кабину “спарки”.
Карлов сидит впереди и, разложив на коленях карту, еще раз разглядывает мелкие ориентиры. Он сразу сливается с самолетом в одно органичное целое. Ручка управления становится продолжением рук, педали — ног. Отныне вся мощь истребителя — его мощь.
Я пристегиваю подвесную систему, а она накрепко прижимает меня к креслу. Ощущение — словно тебя забетонировали. Все те свободы, которыми располагает человек, свелись к одной-единственной — свободе выбора между вдохом и выдохом. Резиновая трубка кислородной маски КМ-32 пуповиной связывает меня с истребителем. Доктор, балансируя на лесенке, приставленной к борту, указывает на два рычага.
— Главное твое задание, — кричит он, чтобы я услышал сквозь шлем, — их не трогать! Только в крайнем случае — это катапульта!
Естественно, воображение красочно, с захватывающими дух подробностями рисует ту самую ситуацию, в которой необходимо потянуть один из рычагов. А что, если при катапультировании между приборов застрянет нога? А вдруг заклинит фонарь? В этот момент из маски ударяет горячая струя кислорода, и дышать становится легче.
Карлов привычным взглядом окинул приборы: все стрелки, словно подчиненные, на месте. Опробуем бортовые системы — навигации, ограничения углов атаки и СПУ — самолетное переговорное устройство.
Нажимаю на рычаг слева, и фонарь с шипением опускается. Захлопываясь, он металлически щелкает, отрезая меня от внешнего мира. Капли пота катятся из-под маски, застилают едкой пеленой глаза.
Карлов запускает двигатель и начинает медленно выруливать на взлетно-посадочную полосу. Позади, на десятки метров от самолета, струится, жмется к земле трава. Проплывает слева фигурка доктора. Он машет рукой и что-то беззвучно, как в немом кино, говорит.
— Он всегда провожает нас перед вылетом, — Карлов кивает на доктора. Его спокойный голос, пройдя через проводки СПУ и став искусственно-механическим, раздается прямо в ушах. — Грехи нам отпускает.
“МиГ-23” замер на месте. Он нервно мелко дрожит. Точно сеттер, сделавший стойку. Дрожь передается и тем, кто внутри. Карлов запрашивает взлет. Еще мгновение — и он включает форсаж: ист... Читать дальше » |
|
|
|
| Статистика |
 |
|
