Лента.ру: Давайте начнем наш разговор о том, что такое журналистское расследование, с вопроса, который прислал нам читатель. Он полагает, что журналистское расследование не является лишь сбором информации. Основной его ценностью являются выводы. Так вот, насколько трудно объективно взглянуть на происходящее? Откуда берется уверенность в собственной правоте?

Вадим Речкалов: Тема для журналистского расследования возникает спонтанно, зависит от ситуации, например, от хода официального предварительного следствия, или от поворотов, которые возникают в суде. У меня было всего четыре случая, когда можно было сказать, что я чего-то там расследовал. Я никогда не ставил себе такой цели, потому что это чересчур пафосно, да и просто глупо. Любая журналистская заметка, хоть в 5 строчек, по сути расследование. Поэтому, на мой взгляд, журналистское расследование - это бессмысленное словосочетание, не знаю из какого языка заимствованное. Судя по всему, оно откуда-то пришло в русский язык, потому что в мировой журналистике есть блестящие образцы в этом жанре.

Я не имею в виду Уотергейт, там роль журналистов была не главной. Это политическое дело. Это легенда о журналистах. Мне гораздо интереснее такие расследования, как "In cold blood" Трумана Капоте, название которое у нас неточно перевели как "Хладнокровное убийство", хотя перевод самого текста хороший. Или такие недавние исследования: "Медиавирус" Дугласа Рашкоффа, "Вирус потребления", там целая дюжина авторов. Много таких книг выходило в издательстве покойного ныне Ильи Кормильцева. Вот это действительно расследования, которые показывают целые явления, влияющее на жизнь общества. Это книги, которые нужно прочитать каждому гражданину. "Вирус потребления", название этой книги у нас похабно перевели как "Потреблядство", вышел задолго до наступившего кризиса. Это сейчас уже пошли дешевые книжки типа "Искусство стильной бедности" и прочая ерунда. А осознание проблемы на Западе началось гораздо раньше, в начале 90-х.

Еще один пример - замечательная книжка Криса Андерсена "Длинный хвост". Она о товарах, которые в эпоху интернета, можно хранить в цифровом виде - музыка, фильмы, литература. Насколько меняется картина потребления, когда в виртуальном магазине можно выложить все, а не только хиты. Вот это расследования, которые действительно очень нужны, они не касаются политики, но подобных расследований в России я что-то не припомню.

Лента.ру: У нас скорее под расследованиями понимаются именно расследования того, что скрыто, что журналист пытается как-то вытащить на свет.

ВР: Покойный Артем Боровик за два дня до гибели сказал, что они десять лет борются, а ничего не изменилось. Буквально он сказал следующее: "Антигерои наших публикаций либо остались на местах, либо пошли на повышение". Надо понимать, кто такой Артем Боровик. У него были колоссальные связи наверху, была отличная команда, он не был человеком с улицы, что важно для расследований. Тем не менее, он так сказал, что даже самые удачные заметки, которые вскрывали суть чего-либо и требовали вмешательства государства, ни к чему не приводили.

Расследование имеет смысл только тогда, когда его кто-то подхватывает. Как в кино, когда журналисты сняли что-то, и тут же прокуратура или даже президент принимают решение. А когда оно игнорируется властями, или правоохранительными органами, или даже гражданами, оно стоит не больше, чем средняя выдуманная книжка. Если ты хорошо написал, тебе скажут: "Ну, классно ты все закрутил! Теперь мы знаем, как дело было". Если написал посредственно, это будут меньше помнить, меньше цитировать. Но смысла в любом случае никакого нет.

Я могу привести примеры из своей практики. У меня, как я уже сказал, было четыре расследования: по Зареме Мужахоевой, по капитану Ульману, по экипажу танка №321 (это в Южной Осетии), и вот, как ни странно, по делу Анны Политковской. Последнее я бы не назвал расследованием, я просто опубликовал четыре слайда.

Предмет расследования каждый раз разный. Что являлось предметом расследования в деле Заремы Мужахоевой? Расследование не обязательно вскрывает коррупцию или преступление. Тут нужен индивидуальный подход. Часто это становится понятно не сразу. Бывает, что тебе интересна какая-нибудь тема, ты начинаешь ее копать и вдруг приходишь к парадоксальному результату, которого сам и не ожидал.

Делом Мужахоевой я занялся с подачи Дмитрия Быкова. Была такая смертница с тяжелым детством: выросла под бомбами, должна кучу денег, отобрали ребенка. Она раскаялась, отказалась взрываться на Тверской-Ямской, тем не менее ее посадили на 20 лет. Я взял у нее интервью сразу после Димы Быкова. Интервью на разворот А-2, которое еще неделю в "Известиях" боялись ставить, пока Раф Шакиров не прочитал его сам.

По-моему, Зарема даже пересказывала куски из этого интервью в своих показаниях на суде - ей понравился вариант, который я сделал. И там она предстала тоже в таком традиционном образе. Было много всяких нюансов, но общее ощущение было такое: несчастная женщина, чеченка или ингушка, под давлением обстоятельств вынуждена пойти на крайний шаг. Прямо как у Горького, в самом ученическом смысле.

Но в этом интервью был один существенный плюс - оно было подробное. Потом я ходил в суд, брал интервью у обвинителей, наблюдал за процессом, сколько мог, он всегда был закрытый. Потом, когда я прославился на этом деле, на меня вышла одна женщина, которая представилась бывшей сокамерницей Заремы по Лефортовской тюрьме. И вот теперь она вышла и решила всё всем рассказать. Она обращалась почти во все газеты, но все ее посылали, так как она просила за интервью деньги. Любой журналист послал бы с такой просьбой. Но так как я был в теме, я ее не прогнал. Потому что если человек, который недавно освободился, просит деньги за интервью, это нормально. А я был в теме, я знал, что у нее спросить, чтобы проверить, правду ли она говорит. Я купил ей какой-то телефон с контрактом. Этим оплата и ограничилась. Естественно, я проверил у нее документы, справку об освобождении, все совпадало. Она весь срок сидела в Лефортово, работала как осведомитель ФСБ. Я как мог потом проверял и ее и то, что она рассказывала. Вроде оснований ей не доверять не было.

То, что она говорила, было очень правдоподобно. И она зародила во мне сомнения, настолько ли Зарема Мужахоева несчастный человек, настолько ли она жертва обстоятельств. И я взял свой же текст интервью с Заремой и начал его осмысливать по пунктам, сверять разные факты, события. И вдруг понял, что то, что мы раньше воспринимали с одной стороны, свидетельствует совсем о другом: например, она отказалась взрываться в Моздоке, потом ее отправили взрываться в Москву, но она и там не взорвалась. То есть человек раскаялся. И мы это видели, и доказательством того, что она раскаялась, было как раз то, что она однажды уже отказалась взрываться. И публика воспринимала это так: если человек два раза отказывается совершать теракт, конечно, он хороший человек.

А я обратил внимание на другое. И в Моздоке, и в Москве она жила со смертницами 2-3 последних суток до взрыва. Потом я встретился с одной чеченкой, которая в курсе всех этих местных обычаев и может оценить ситуацию в контексте отношений в вайнахском обществе. Я попросил ее прокомментировать историю Заремы, и она увидела в ней очень много вещей, которых просто не могло быть. Я случайно обратил внимание на обычай похищения невест - казалось бы, какое это имеет отношение к делу. Но я обратил внимание, что первое время с похищенной невестой находится женщина (ну, мало ли что девушке может понадобиться). И предположил, что Зарема выполняла аналогичную роль в этих группах смертниц. То есть контролировала смертниц изнутри в последние дни перед терактом, бегала для них в аптеку, поддерживала психологически. И все эти мои предположения совпадали с канвой событий.

И что получилось? Я вслед за Димой Быковым создал образ несчастной чеченской девушки, а в последней публикации писал уже о том, что на самом деле она "черная Фатима", что она не жертва, а куратор. У меня было моральное оправдание. На ее сроке мое доморощенное открытие сказаться не могло. Ее уже посадили за убийство взрывотехника Трофимова. Но он погиб не из-за Заремы. Это я тоже попутно выяснил. Трофимов - герой, он обезвредил бомбу, но почему он сначала расстреливает ее из гидропушки, потом поднимает роботом, бросает, и только после этого идет обезвреживать? Ты либо уж стреляй, пока не взорвется, либо поднимай и увози куда-нибудь, но подходить к бомбе, когда ты ее уже частично разрушил - это странно. Может, кто-то Трофимова торопил? И почему Трофимову не дали поговорить с хозяйкой бомбы? Я выяснил, что этого разговора не было. Потому что некогда, потому что надо было быстрее ее допрашивать, потому что, может, там еще где бомба… Такое было оправдание, и взрывотехнику было некогда поговорить со смертницей об устройстве бомбы. Возможно, поэтому он и погиб. И когда Мужахоева спустя пару недель рассказала про базу в Толстопальцеве, ни один взрывотехник больше близко к этим поясам шахидов не подходил, все делали роботы. Один пояс, кстати, взорвался, но никто не пострадал.

А на Тверской-Ямской обстановка была такова, что Трофимов был вынужден идти на слишком рискованный шаг. И погиб. И Зареме дали 20 лет именно за это. А я попытался доказать, что она была виновата совсем в другом. Те, кто сочувствовали той Зареме, образ которой я создал своей первой публикацией, на меня рассердились. Другие решили, что я выполняю какой-то мифический заказ ФСБ по дискредитации несчастной девушки. Зарема поехала по этапу в Вологду, а я получил премию Боровика. И ничего более не произошло.

Лента.Ру: Не могли бы вы уточнить, эта серия ваших публикаций выходила до суда или после?

ВР: Это было и до суда, и после. Само разоблачение вышло уже после. Я бы опубликовал и до суда, но я узнал об этом позже.

Лента.Ру: Не получается ли так: обычно расследование направлено на что-то такое, что "власти скрывают", а тут выходит, что журналист просто разбирается в своем собственном видении, которое он до этого навязывал читателю?

ВР: Нет, не совсем. Я же ничего не навязывал. Я и сам так думал. А когда поступила новая информация, когда я начал переоценивать свою информацию под другим углом, я увидел очевидное, и у меня хватило наглости отказаться от прежней точки зрения. Меня-то упрекали вот в чем: люди уже полюбили эту несчастную шахидку, а я разрушил этот образ, я вдруг выступаю и говорю, что это "черная Фатима". Естественно, людям это не понравилось. Они уже забыли, что это я его создал, героиня уже запущена. И мне никто не говорил, что надо развенчать ее образ, так как он получился слишком обаятельным, это все ерунда. Хотя, на первый взгляд, так оно и есть. Ведь даже в сокамерницу Ангелину эту не верили, пока ее не показала по телевизору одна сволочь, они обещали ей скрыть лицо, а сами показали. Но мне по большому счету это было на руку - все увидели, что это реальный человек, а не выдуманный.

Психологически показания этой Ангелины понятны - она работала то ли по Березовскому, то ли по кому другому - об этом она не рассказывала, а про Мужахоеву, видимо, рассказывать ей не возбранялось. На этих интервью про Мужахоеву она заработала тысяч 30-40 рублей с разных телеканалов. Я же позже ее "продюсировал" - мне звонили друзья с телевидения, говорили, устрой нам интервью с Ангелиной. Я ей звоню и говорю: "Будешь рассказывать"? Она отвечает: "Заплатят - расскажу". Разумеется, комиссионных я не получал. А то сейчас опять скажут на радио, что я всех уголовников с журналистами свожу, на что и живу.

Важно, что именно является предметом расследования, зачем мы это делаем. Для меня в тот период это был тип человека, который так нас ненавидит, что готов пойти на смерть. Я разговаривал с уже покойным ныне милиционером Бувади Дахиевым (был такой известный человек в Чечне, очень порядочный и очень умный и образованный, погиб в Ингушетии при странных обстоятельствах, которые не расследовались). Бувади мне рассказал, что чеченский смертник - это тот, кто идет на смерть, но при этом хочет победить, получить за это деньги и вернуться домой, да еще и с оружием в руках. Это что касается мужчин.

Но женщины - те нет. Я так понял, что женщины в каком-то смысле парии. И у них особо нет выхода. И Беслан это, кстати, подтвердил. Когда этих смертниц в Беслане взорвали еще до всех событий. То ли из-за какого-то мятежа, то ли из-за чего-то еще, я не знаю. Но это же факт, что они погибли раньше. Значит, был какой-то конфликт. Либо они сами взорвались где-то во флигеле школы, либо их взорвал командир группы. Видимо, конфликт был между мужской и женской частью террористов. И вполне возможно, что этот конфликт возник на почве самой операции. Возможно, женщинам претило то, что происходит. И показания заложников тоже свидетельствовали о том, что женщины были недовольны тем, что там держат детей. Я не знаю, насколько эти показания могут быть корректны, потому что люди в таком состоянии могут что-то путать. Я не собираюсь ничего утверждать и никого идеализировать, но факт остается фактом - они сами взорвались или их взорвали, и не в зале, а в подсобном помещении.

Расследуя дело Мужахоевой, я и выяснял степень этой ненависти. И мне показалось, что Зарема не так проста, и вообще, я, быть может, даже хотел создать, громко говоря, прецедент критического отношения к врагу. Отношения объективного, не надо врага идеализировать, делать из него жертву обстоятельств. Но и недооценивать врага нельзя. Нужно просто смотреть, как он действует, и делать выводы. Даже если я и ошибался насчет Заремы Мужахоевой, я ей ничем не навредил, она свои 20 лет так и так получила, несмотря ни на какое содействие следствию. По крайней мере, у меня нет однозначной оценки, что, вот, бедная девочка росла под бомбами, а потом так получилось, что она во всем раскаялась, а ее все равно посадили. Это слишком просто и непозволительно инфантильно.

Лента.Ру: То есть целью расследования все же является выяснить для себя, как все было на самом деле?