Прощайте, шевелюра... и сигареты

Форт-Беннинг, 1988 год. Артем Боровик – первый советский журналист, которому удалось «послужить» в американской армии, с местными новобранцами

13 сентября для меня и моих коллег день печальный и радостный. Печальный, потому что с нами нет друга, коллеги, одного из основателей нашей газеты и вдохновителя того нелегкого дела, которым мы занимаемся. Радостный, потому что это его день, день рождения Артема Боровика. Радостный еще и от того, что, возвращаясь к написанному им два десятилетия назад, понимаешь: это и сегодня интересно и актуально, а главное, позволяет сравнить свои ощущения от «тогда» и «сейчас». Мало кто из журналистов может похвастаться тем, что с журналистским заданием был «заслан» в стан «вероятного противника». Артем и в этом был первым.

Сегодня мы публикуем один из серии его очерков «Как я был солдатом американской армии»

За окном беспомощно лепетала листва, словно хотела о чем-то предупредить. Но было поздно. Массивные стены, полумрак, чистота, порядок – все это странным образом действует на психику, подавляет человека, впервые сюда попадающего. Видимо, именно такую задачу военные поставили перед архитектором, планировавшим здание.

– Это своего рода приемный пункт, – сказал полковник Ист. – Сюда съезжаются все только что поступившие на службу. Они сначала прилетают в Атланту из своих родных штатов. Потом на автобусах добираются до Форт-Беннинга. Конечно, все транспортные расходы берет на себя Пентагон. Он же снабжает парней талонами на еду. Ребята поступают к нам одиннадцать с половиной месяцев в году непрерывным потоком. Исключение – рождественские и пасхальные праздники. В неделю через нас проходит обычно от 250 до 1000 человек.
Мы остановились у двери, которая вела в мрачного вида комнату без единого окна. В одной из стен – щель.
– В эту щель, – заметил полковник, – каждый из поступивших на службу должен без свидетелей выбросить все то, что солдатам запрещается иметь с собой во время пребывания на территории центра: наркотики, любые виды холодного и огнестрельного оружия, порнографические журналы, книги, алкоголь, сигареты. Запрещается также жевать и нюхать табак. Если кто-то оставил при себе что-то запрещенное и это обнаружится, будет наложен денежный штраф. Есть и другие виды взысканий.
– Полковник,– сказал я, – со мной ни оружия, ни порнографии нет, есть лишь пачка сигарет. Честно говоря, я иногда покуриваю. Как быть?
– Примите мои соболезнования, это во-первых. А во-вторых, командир Форт-Беннинга двухзвездный генерал Льюер сообщил нам, что из Пентагона пришел приказ дать вам возможность стать на время солдатом армии США. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что принимайте правила игры.
И я принял. Вошел в комнату, закрыл за собой дверь и, убедившись, что рядом нет ни одного свидетеля, кинул в щель так и не распечатанную пачку «Явы». Вышел оттуда, почувствовав почему-то, что совесть моя стала чуточку чище. Словно мне отпустили грех.
– Теперь распишитесь-ка вот тут, – полковник Ист протянул мне лист бумаги, прикрепленный металлическим зажимом к тоненькой дощечке. – Но сначала ознакомьтесь с текстом.
Я ознакомился. Там было написано, что «если произойдет несчастный случай, я не буду подавать в суд на правительство Соединенных Штатов Америки. В самом низу – место для подписи. Я поставил ее, но сказал:
– Однако, если произойдет уж совсем несчастный случай, я при всем моем желании все равно не смогу подать в суд на правительство США.
Полковник Ист задумался. Билл Уолтон почесал затылок. Уэйн Сорс щелкнул фотоаппаратом и сказал:
– Назову этот снимок «Три мыслителя».
– Ладно, – махнул я рукой, – будем надеяться, что пронесет и мне не придется судиться с администрацией в Вашингтоне.
– Присоединяйтесь пока к этим вот жеребцам, – Ист кивнул на группу только что прибывших в учебку юнцов, – а я ненадолго отлучусь.
Ребята, среди которых я теперь оказался, с любопытством рассматривали друг друга.
– Ты откуда? – спросил меня длинношеий парень, толкнув локтем в бок.
– Из Советского Союза, – ответил я.
Парень похлопал меня по плечу и сказал, что ему приходилось в жизни слышать шутки посмешнее моей.
– А ты откуда? – в свою очередь поинтересовался я.
– Из Коннектикута.
– Тебе чего – дома не сидится?
– Да я так, потехи ради. За компанию с приятелем. А потом, знаешь, я большой любитель всяких там походов, костров в лесу. Я весь штат облазил. А теперь вот решил – почему бы мне не делать то же самое, только за шестьсот долларов в месяц?! Вот и завербовался. А ты?
– Да я из Москвы, говорят тебе… – Но я не успел рассказать, что привело меня в Форт-Беннинг. Парень сделал на пятках разворот на сто восемьдесят, бросил через плечо:
– Ладно. Когда сменишь пластинку, дай знать…
Я отошел от него и направился в сторону мини-музея, расположенного неподалеку. Табличка на стене гласила, что «приемная» Беннинга носит имя Джонстона, который воевал во Вьетнаме и был там убит. Рядом, в стеклянном кубе, висела форма одного из бывших американских военных советников во Вьетнаме. Чуть поодаль – форма некоего Райха. Он знаменит тем, что первым ступил на землю Гренады во время недавнего вторжения США. А вот выставка американских солдатских касок первой половины ХХ столетия.
– Между прочим, – сообщил Уолтон, – каска, в которой наш солдат дрался с немцами, а потом в Корее, была создана в Форт-Беннинге, на здешней кухне. По-моему, каким-то поваром. С этими поварами, ей-богу, одна умора…
За касками, чуть дальше и влево, на отдельной полке под стеклом, сверкала под косыми ржавыми лучами заходящего солнца коллекция американских военных орденов и медалей: «пурпурные сердца», «бронзовые» и «серебряные звезды», медаль «За заслуги».
– Ну что, «адепт» – вперед и выше? – присоединившийся к нам полковник Ист явно повеселел.
Он проводил меня в кабинет, с первого взгляда напоминавший комнату пыток: кресло, масса хромированных инструментов, огромный детина, смахивающий на мясника, с лезвием в могучих, покрытых густым, ржавым волосом руках и таинственной улыбкой на губах.
– Сюда! – сказал детина и указал лезвием на кресло.
Я сел, почему-то вспомнив про недавно данную подписку. Детина сменил лезвие на визгливый электрический прибор. Через тридцать секунд все было кончено. Моя новая прическа называлась «туго и упруго»– стандартная стрижка новобранца. Такая же участь постигла и всех остальных только что прибывших в Беннинг парней.
Далее мы проследовали по очереди в рентгеновский кабинет, где сержант-пуэрториканец сделал пару снимков моих челюстей.
– Эта процедура, – объяснил Ист, – у нас в армии с 1986 года. В конце 85-го в гандеровском аэропорту потерпел аварию самолет, битком набитый солдатами. Внутри было такое кровавое месиво, что почти никого не удалось опознать. После этого решили, что рентгеновские снимки челюстей – самое надежное дело.
Медицинская проверка и вакцинация заняли не более тридцати минут. Пневматическим пистолетом (давление – 1250 фунтов на квадратный дюйм), словно штампуя, солдатам сделали прививки от всевозможных эпидемий – всего восемь впрыскиваний. Анализ крови. Тесты на СПИД, наркотики и алкоголь. Отдельный тест, определяющий интеллектуальный уровень; вроде в нашей партии дураков не оказалось.

Жесткие меры приняты в американской армии против наркотиков. Если раньше, особенно во Вьетнаме, на эту проблему командиры смотрели сквозь пальцы, то теперь ситуация кардинальным образом изменилась. Человек, хоть раз замеченный в их употреблении, подлежит немедленному увольнению из рядов вооруженных сил. Официальная статистика свидетельствует: в 1980 году 27 процентов американских военнослужащих употребляли наркотики, в 1988-м – лишь 3 процента. «Наркомания, – сказал мне один сержант, – особенно подскочила у нас во время вьетнамской войны. Солдаты, возвращаясь домой, тащили эту эпидемию в Штаты. Или, скажем, молодой солдат попадал в барак, где его соседями оказывались старослужащие – любители «полетать». Они смотрели на него как на потенциального стукача. Единственная возможность избежать «засветки», – превратить его в своего. Если он сопротивляется, у него начинаются неприятности. Мелкие, но регулярные. То мыло пропадет. То свет погаснет, когда он в душевой. То ботинки исчезнут, и он опоздает на построение, а это наказуемо. Таким образом старослужащие втягивали молодых в наркоманию. С тех пор прошло лет пятнадцать. И сейчас, по-моему, эту проблему мы решили».
…Потом всем нам на шею повесили по металлической цепочке с двумя стальными пластинками. На каждой указаны твоя фамилия, имя, дата рождения, номер страхового полиса (в моем случае – номер заграничного паспорта). Это «смертник». Если от человека останется одно воспоминание, быть может, при опознании трупа помогут эти пластины, которые солдаты окрестили «собачьими жетонами».
В следующем зале выдали по четыре зе-
леных полотенца, комплекты нижнего белья, зеленые хлопковые майки, нашивки с указанием фамилии (ее обязан носить каждый солдат и офицер над правым нагрудным карманом), нашивку «Ю.Эс.Арми», башмаки на шнуровке со стальными пластинами в подошвах (пригодился опыт вьетнамской войны, когда партизаны устанавливали шипы на тропах), несколько комплектов полевой пятнистой формы. Получили мы по пластиковой коробочке с затычками для ушей.
– Солдатам приказано пользоваться ими в вертолетах, самолетах и во время учебных стрельб, – полковник Ист продемонстрировал, как. – В противном случае люди покидают армию с сильной потерей слуха. Ведь даже треск автоматической винтовки М-16 достигает почти 160 децибелов.
После получения экипировки здоровенный сержант всунул каждому из нас по карточке, где следовало указать фамилию родственников и адреса, по которым в случае чего будут отправлены «похоронки». О смерти тут заботятся явно больше, чем о жизни.
Я внимательно вглядывался в совсем еще детские лица ребят; многие из них, заполняя квадратные карточки, должно быть, впервые засомневались в своем бессмертии. Парень, сидевший на корточках, слева от меня, долго сосал кончик шариковой ручки, но потом в конце концов вывел адрес мисс Стоунвэй, которая проживала где-то в Вудбери.
– Кем она тебе приходится? – спросил я.
– Учительница.
– Почему ты не указываешь свой домашний адрес?
– Понимаете, если меня убьют, неохота портить настроение родичам…
– Выходную форму, – прервал наш разговор Ист, – сегодня выдавать не будем. Сделаем это через семь недель. К тому времени все вы сбросите лишний вес, поднакачаете мускулы. Словом, фигура изменится.
Я натянул пятнистые штаны и куртку. Полковник Ист помог подвернуть рукава чуть выше локтей. Это здесь целое искусство. Как у нас – портянки. Умение подворачивать рукава отличает бывалого солдата от новичка.
Мы спустились в солдатскую столовую. Впрочем, она общая. Тут, как и везде в американской армии, рядовые едят вместе с офицерами.
Сразу бросается в глаза здоровенный плакат у входа: «Кто твой злейший враг?». Чуть ниже ответ: «Иван!». Нарисован бравый американский рейнджер, протыкающий штыком советского солдата с красной звездой на каске.
Я вспомнил десятки офицерских и солдатских столовых у нас, в которых приходилось бывать самому, вспомнил наши части и подразделения в Афганистане. Но нигде и никогда я не видел плаката, который бы призывал солдат убивать первого же подвернувшегося под руку «Джона».
Не играем мы на ненависти к американцам.
– Здорово, – сказал я полковнику Исту, – вы своих «адептов» натаскиваете. С первого же дня! Даже в столовой. Это что, – я кивнул на плакат, – пожелание приятного аппетита а-ля Форт-Беннинг?
Честно говоря, настроение резко испортилось. Кусок в горло не лез. Ведь, как ни крути, призывали убивать меня. Или таких, как я. Подумалось: могли бы и снять…
Ист широко улыбнулся и выдал длинную очередь неестественного механического смеха.
– Наша столовая, – он поспешил сменить тему разговора, – конечно, не предел мечтаний для чревоугодника. Но мы, – он кивнул на Уолтона, – вполне довольны. Верно, Билл?
– Еще бы, – ответил тот, дожевывая второй сандвич и запивая его апельсиновым соком.
Солдаты, выстроившись в очередь и держа перед собой подносы, брали с длинных полок тарелки с итальянскими макаронами, горячие сосиски, мясо, вареный картофель и рис, всевозможные соки, овощи, фрукты и пирожные, кофе с молоком или без.
– Каждому солдату, – сообщил Ист и сделал большой глоток горячего шоколада, – полагается 75 центов на завтрак и по доллару с полтиной на обед и на ужин. Если он укладывается в эту сумму, еда для него бесплатная. Если нет – ему приходится доплачивать из собственного кармана. Но 3 долларов 75 центов вполне хватает, ведь налогов на еду здесь нет. Правда, каждый месяц мы делаем поправку с учетом изменения курса доллара. Офицеры же за еду платят.
– Еще как платят! – подхватил слова Иста ладно сколоченный подполковник, подсаживаясь за наш стол.
Полковник Ист познакомил нас.
– Здравствуйте, майор, – протянул мне руку через стол подполковник.
– К сожалению, я должен вас разочаровать: всего лишь лейтенант запаса. Я журналист.
– Рассказывайте! – улыбнулся он и намазал гамбургер томатным соусом. – Кстати, у вас микрофон в правом или все-таки в левом ухе?
– Микрофон, – ответил я, – вышел из строя, когда я мылся в душе. Но фотокамера в виде искусственного зрачка работает вполне исправно, – и я подмигнул ему левым глазом.
– Не забудьте прислать мне из Москвы пару снимков. Идет?
– Идет. Спасибо за компанию.
Встав из-за стола, Уэйн Сорс и я направились в к выходу.
Хотелось подышать свежим воздухом.

Август-сентябрь 1988 года
Форт-Беннинг – Москва